A. Chekhov. The Bet

i_022.jpg

Анто́н Па́влович Че́хов. Пари́

1

Была́ тёмная, осе́нняя ночь. Ста́рый банки́р ходи́л у себя́ в кабине́те из угла́ в у́гол и вспомина́л, как пятна́дцать лет тому́ наза́д, о́сенью, он дава́л ве́чер. На э́том ве́чере бы́ло мно́го умных люде́й и вели́сь интере́сные разгово́ры.It was a dark autumn night. The old banker was pacing from corner to corner of his study, recalling to his mind the party he gave in the autumn fifteen years before. There were many clever people at the party and much interesting conversation.

Ме́жду про́чим, говори́ли о сме́ртной ка́зни. Го́сти, среди́ кото́рых бы́ло нема́ло учёных и журнали́стов, в большинстве́ относи́лись к сме́ртной ка́зни отрица́тельно. Они́ находи́ли э́тот спо́соб наказа́ния устаре́вшим, неприго́дным для христиа́нских госуда́рств и безнра́вственным. По мне́нию не́которых из них, сме́ртную казнь повсеме́стно сле́довало бы замени́ть пожи́зненным заключе́нием.They talked among other things of capital punishment. The guests, among them not a few scholars and journalists, for the most part disapproved of capital punishment. They found it obsolete as a means of punishment, unfitted to a Christian State and immoral. Some of them thought that capital punishment should be replaced universally by life imprisonment.

– Я с ва́ми не согла́сен, – сказа́л хозя́ин-банки́р. – Я не про́бовал ни сме́ртной ка́зни, ни пожи́зненного заключе́ния, но е́сли мо́жно суди́ть a priori, то, по-мо́ему, сме́ртная казнь нра́вственнее и гума́ннее заключе́ния. Казнь убива́ет сра́зу, а пожи́зненное заключе́ние ме́дленно. Како́й же пала́ч челове́чнее? Тот ли, кото́рый убива́ет вас в не́сколько мину́т, или тот, кото́рый вытя́гивает из вас жизнь в продолже́ние мно́гих лет?“I don’t agree with you,” said the host. “I myself have experienced neither capital punishment nor life imprisonment, but if one may judge a priori, then in my opinion, capital punishment is more moral and more humane than imprisonment. Execution kills instantly, life imprisonment kills slowly. Who is the more humane executioner, one who kills you in a few seconds or one who draws the life out of you incessantly, for years?”

– То и друго́е одина́ково безнра́вственно, – заме́тил кто-то из госте́й, потому что име́ет одну́ и ту́ же цель – отня́тие жи́зни. Госуда́рство – не бог. Оно́ не име́ет пра́ва отнима́ть то, чего́ не мо́жет верну́ть, е́сли захо́чет.“They’re both equally immoral,” remarked one of the guests, “because their purpose is the same, to take away life. The State is not God. It has no right to take away that which it cannot give back, if it should so desire.”

Среди́ госте́й находи́лся один юри́ст, молодо́й челове́к лет двадцати́ пяти́. Когда спроси́ли его мне́ния, он сказа́л:
– И сме́ртная казнь и пожи́зненное заключе́ние одина́ково безнра́вственны, но если бы мне предложи́ли выбира́ть ме́жду ка́знью и пожи́зненным заключе́нием, то, коне́чно, я вы́брал бы второ́е. Жить как-нибу́дь лу́чше, чем ника́к.
Among the company was a lawyer, a young man of about twenty-five. On being asked his opinion, he said: “Capital punishment and life imprisonment are equally immoral; but if I were offered the choice between them, I would certainly choose the second. It’s better to live somehow than not to live at all.”

Подня́лся оживлённый спор. Банки́р, бы́вший тогда́ помоло́же и нервне́е, вдруг вы́шел из себя, уда́рил кулако́м по столу́ и кри́кнул, обраща́ясь к молодо́му юри́сту:
– Непра́вда! Держу́ пари́ на два миллио́на, что вы не вы́сидите в казема́те и пяти́ лет.
There ensued a lively discussion. The banker who was then younger and more nervous suddenly lost his temper, banged his fist on the table, and turning to the young lawyer, cried out: “It’s not true! I bet you two millions you wouldn’t stick in a cell even for five years.”

– Если это серьёзно, – отве́тил ему юрист, – то держу́ пари́, что вы́сижу не пять, а пятна́дцать.
– Пятна́дцать? Идёт! – кри́кнул банкир. – Господа́, я ста́влю два миллиона!
– Согла́сен! Вы ста́вите миллио́ны, а я свою́ свобо́ду! – сказа́л юри́ст.
“If you mean it seriously,” replied the lawyer, “then I bet I’ll stay not five but fifteen.” “Fifteen! Done!” cried the banker. “Gentlemen, I stake two millions.” “Agreed. You stake two millions, I my freedom,” said the lawyer.

И это ди́кое, бессмы́сленное пари́ состоя́лось! Банкир, не зна́вший тогда счёта свои́м миллио́нам, избало́ванный и легкомы́сленный, был в восто́рге от пари. За у́жином он шути́л над юри́стом и говори́л:
– Образу́мьтесь, молодо́й челове́к, пока́ ещё не по́здно. Для меня́ два миллио́на составля́ют пустяки́, а вы риску́ете потеря́ть три-четы́ре лу́чших го́да ва́шей жи́зни. Говорю́ – три-четыре, потому что вы не вы́сидите до́льше.
So this wild, ridiculous bet came to pass. The banker, who at that time had too many millions to count, spoiled and capricious, was beside himself with rapture. During supper he said to the lawyer jokingly: “Come to your senses, young man, before it’s too late. Two millions are nothing to me, but you stand to lose three or four of the best years of your life. I say three or four, because you’ll never stick it out any longer.

Не забыва́йте также, несча́стный, что доброво́льное заточе́ние гора́здо тяжеле́е обяза́тельного. Мысль, что ка́ждую мину́ту вы име́ете пра́во вы́йти на свобо́ду, отра́вит вам в казема́те всё ва́ше существова́ние. Мне жаль вас!Don’t forget either, you unhappy man, that voluntary is much heavier than enforced imprisonment. The idea that you have the right to free yourself at any moment will poison your whole existence. I pity you.”

И теперь банкир, шага́я из угла́ в у́гол, вспомина́л всё это и спра́шивал себя́: – К чему́ это пари? Кака́я по́льза от того́, что юрист потеря́л пятна́дцать лет жи́зни, а я бро́шу два миллио́на? Мо́жет ли это доказа́ть лю́дям, что сме́ртная казнь ху́же или лу́чше пожи́зненного заключе́ния? Нет и нет. Вздор и бессмы́слица. С мое́й стороны́ то была́ при́хоть сы́того челове́ка, а со стороны́ юри́ста – проста́я а́лчность к деньга́м…And now the banker, pacing from corner to corner, recalled all this and asked himself: “Why did I make this bet? What’s the use: the lawyer lost fifteen years of his life and I will throw away two millions? Will it convince people that capital punishment is worse or better than life imprisonment ? No and no! All stuff and rubbish. On my part, it was the caprice of a well-fed man; on the lawyer’s pure greed of money.”

Да́лее вспомина́л он о том, что произошло́ по́сле опи́санного ве́чера. Решено́ бы́ло, что юрист бу́дет отбыва́ть своё заключе́ние под строжа́йшим надзо́ром в одно́м из фли́гелей, постро́енных в саду́ банки́ра.He recollected further what happened after the evening party. It was decided that the lawyer must undergo his imprisonment under the strictest observation, in one of a cottages built in the banker’s garden.

Усло́вились, что в продолже́ние пятна́дцати лет он бу́дет лишён пра́ва переступа́ть поро́г фли́геля, ви́деть живы́х люде́й, слы́шать челове́ческие голоса́ и получа́ть пи́сьма и газе́ты. Ему разреша́лось име́ть музыка́льный инструме́нт, чита́ть кни́ги, писа́ть пи́сьма, пить вино́ и кури́ть таба́к.It was agreed that during the period he would be deprived of the right to cross the threshold, to see living people, to hear human voices, and to receive letters and newspapers. He was permitted to have a musical instrument, to read books, to write letters, to drink wine and smoke tobacco.

С вне́шним ми́ром, по усло́вию, он мог сноси́ться не ина́че, как мо́лча, че́рез ма́ленькое окно́, наро́чно устро́енное для э́того. Всё, что ну́жно, кни́ги, но́ты, вино́ и про́чее, он мог получа́ть по запи́ске в како́м уго́дно коли́честве, но то́лько чер́ез окно́.By the agreement he could communicate, but only in silence, with the outside world through a little window specially constructed for this purpose. Everything necessary, books, music, wine, he could receive in any quantity by sending a note through the window.

Догово́р предусма́тривал все подро́бности и ме́лочи, де́лавшие заключе́ние стро́го одино́чным, и обя́зывал юри́ста вы́сидеть ро́вно пятна́дцать лет, с 12-ти часо́в 14 ноября́ 1870 г. и конча́я 12-ю часа́ми 14 ноября 1885 г. Мале́йшая попы́тка со стороны́ юриста нару́шить усло́вия, хотя́ бы за две мину́ты до сро́ка, освобожда́ла банки́ра от обя́занности плати́ть ему́ два миллио́на. The agreement provided for all the minutest details, which made the confinement strictly solitary, and it obliged the lawyer to remain exactly fifteen years from twelve o’clock of November 14th, 1870, to twelve o’clock of November 14th, 1885. The least attempt on his part to violate the conditions, to escape if only for two minutes before the time freed the banker from the obligation to pay him the two millions.

В пе́рвый год заключе́ния юрист, наско́лько мо́жно бы́ло суди́ть по его коро́тким запи́скам, си́льно страда́л от одино́чества и ску́ки. Из его фли́геля постоя́нно днём и но́чью слы́шались зву́ки рояля! Он отказа́лся от вина́ и табака́. “Вино, писал он, возбужда́ет жела́ния, а жела́ния – пе́рвые враги́ у́зника; к тому же нет ничего́ скучне́е, как пить хоро́шее вино и никого́ не ви́деть.” А таба́к по́ртит в его ко́мнате во́здух.During the first year of imprisonment, the lawyer, as far as it was possible to judge from his short notes, suffered terribly from loneliness and boredom. From his cottage, all day and night came the sound of the grand piano. He rejected wine and tobacco. “Wine,” he wrote, “excites desires, and desires are the chief foes of a prisoner; besides, nothing is more boring than to drink good wine alone,” and tobacco spoils the air in his room.

В пе́рвый год юристу посыла́лись кни́ги преиму́щественно лёгкого содержа́ния: рома́ны со сло́жной любо́вной интри́гой, уголо́вные и фантасти́ческие расска́зы, коме́дии и т.п.During the first year the lawyer was sent books of a light character; novels with a complicated love intrigue, stories of crime and fantasy, comedies etc.

Во второ́й год му́зыка уже смо́лкла во фли́геле, и юрист тре́бовал в свои́х запи́сках только кла́ссиков. В пя́тый год сно́ва послы́шалась му́зыка, и у́зник попроси́л вина́. Те, кото́рые наблюда́ли за ним в око́шко, говори́ли, что весь этот год он только ел, пил и лежа́л на посте́ли, ча́сто зева́л, серди́то разгова́ривал сам с собо́ю. Книг он не чита́л. Иногда́ по ноча́м он сади́лся писа́ть, писа́л до́лго и под у́тро разрыва́л на клочки́ всё напи́санное. Слы́шали не раз, как он пла́кал. In the second year the music was heard no longer and the lawyer asked only for classics. In the fifth year, music was heard again, and the prisoner asked for wine. Those who watched him said that during the whole of that year he was only eating, drinking, and lying on his bed. He yawned often and talked angrily to himself. Books he did not read. Sometimes at nights he would sit down to write. He would write for a long time and tear it all up in the morning. More than once he was heard to weep.

Во второ́й полови́не шесто́го го́да у́зник усе́рдно занялся́ изуче́нием языко́в, филосо́фией и исто́рией. Он жа́дно при́нялся за эти нау́ки, так что банкир едва́ успева́л выпи́сывать для него́ книги. В продолже́ние четырёх лет по его тре́бованию бы́ло вы́писано о́коло шестисо́т томо́в.In the second half of the sixth year, the prisoner began zealously to study languages, philosophy, and history. He fell on these subjects so hungrily that the banker was barely keeping up ordering books for him. In the space of four years about six hundred volumes were bought at his request.

В пери́од э́того увлече́ния банкир, ме́жду про́чим, получи́л от своего́ у́зника тако́е письмо: “Дорого́й мой тюре́мщик! Пишу вам эти стро́ки на шести́ языка́х. Покажи́те их све́дущим лю́дям. Пусть прочту́т. Если они не найду́т ни одно́й оши́бки, то, умоля́ю вас, прикажи́те вы́стрелить в саду́ из ружья́. It was in the period of that passion  that the banker received the following letter from his prisoner: “My dear jailer, I am writing to you these lines in six languages. Show them to experts. Let them read them. If they do not find one single mistake, I beg you to give orders to have a gun fired off in the garden.

Вы́стрел этот ска́жет мне, что мои уси́лия не пропа́ли да́ром. Ге́нии всех веко́в и стран говоря́т на разли́чных языка́х, но гори́т во всех их одно и то же пла́мя. О, если бы вы зна́ли, како́е неземно́е сча́стье испы́тывает тепе́рь моя душа́ оттого́, что я уме́ю понима́ть их!” Жела́ние у́зника было испо́лнено. Банкир приказа́л выс́трелить в саду́ два ра́за. This shot will let me know that my efforts have not been in vain. The geniuses of all centuries and countries speak in different languages; but in them all burns the same flame. Oh, if you knew what heavenly happiness I feel in my soul, now that I can understand them!” The prisoner’s request was fulfilled. The banker ordered to fire two shots in the garden.

Зате́м по́сле деся́того го́да юрист неподви́жно сиде́л за столо́м и чита́л одно только ева́нгелие. Банкиру каза́лось стра́нным, что челове́к, одоле́вший в четы́ре го́да шестьсо́т мудрёных томо́в, потра́тил о́коло года на чте́ние одно́й удобопоня́тной и не то́лстой книги. На сме́ну ева́нгелию пришли́ исто́рия рели́гий и богосло́вие.Later on, after the tenth year, the lawyer sat immovable before his table and read only the New Testament. The banker found it strange that a man who in four years had mastered six hundred erudite volumes, should have spent nearly a year in reading one book, easy to understand and by no means thick. The New Testament was then replaced by the history of religions and theology.

В после́дние два года заточе́ния у́зник чита́л чрезвыча́йно мно́го, без вся́кого разбо́ра. То он занима́лся есте́ственными нау́ками, то тре́бовал Ба́йрона или Шекспи́ра. Быва́ли от него́ таки́е запи́ски, где он проси́л присла́ть ему в одно́ и то́ же вре́мя и хи́мию, и медици́нский уче́бник, и рома́н, и како́й-нибудь филосо́фский или богосло́вский тракта́т. Его чте́ние бы́ло похо́же на то, как бу́дто он пла́вал в мо́ре среди́ обло́мков корабля́ и, жела́я спасти́ себе́ жизнь, жа́дно хвата́лся то за один обло́мок, то за друго́й!During the last two years of his confinement the prisoner read an extraordinary amount, quite haphazardly. Now he would apply himself to the natural sciences, then he would ask for Byron or Shakespeare. Notes used to come from him in which he asked to be sent at the same time a book on chemistry, a textbook of medicine, a novel, and some treatise on philosophy or theology. He read as though he were swimming in the sea among broken pieces of wreckage, and in his desire to save his life was eagerly grasping one piece after another.

2

Стари́к банкир вспомина́л всё это и ду́мал: “За́втра в двена́дцать часо́в он получа́ет свобо́ду. По усло́вию, я до́лжен бу́ду уплати́ть ему́ два миллиона. Если я уплачу́, то всё поги́бло: я оконча́тельно разорён…”The banker recalled all this, and thought: “Tomorrow at twelve o’clock he receives his freedom. Under the agreement, I shall have to pay him two millions. If I pay, it’s all over for me. I am ruined for ever …”

Пятна́дцать лет тому́ наза́д он не знал счёта своим миллио́нам, теперь же он боя́лся спроси́ть себя́, чего́ у него бо́льше – де́нег или долго́в? Аза́ртная би́ржевая игра́, риско́ванные спекуля́ции и горя́чность, от кото́рой он не мог отреши́ться да́же в ста́рости, ма́ло-пома́лу привели́ в упа́док его дела́, и бесстра́шный, самонаде́янный, го́рдый бога́ч преврати́лся в банки́ра сре́дней руки́, трепе́щущего при вся́ком повыше́нии и пониже́нии бума́г.Fifteen years ago he had too many millions to count, but now he was afraid to ask himself which he had more of, money or debts. Gambling on the Stock Exchange, risky speculation, and the recklessness of which he could not rid himself even in old age, had gradually brought his affairs to decline; and the fearless, self-confident, proud rich man had become an ordinary banker, trembling at every rise and fall in the market.

– Прокля́тое пари́! – бормота́л стари́к, в отча́янии хвата́я себя́ за го́лову. – Заче́м этот челове́к не у́мер? Ему ещё со́рок лет. Он возьмёт с меня́ после́днее, же́нится, бу́дет наслажда́ться жи́знью, игра́ть на би́рже, а я, как ни́щий, буду гляде́ть с за́вистью и ка́ждый день слы́шать от него одну́ и ту́ же фра́зу: “Я обя́зан вам сча́стьем мое́й жи́зни, позво́льте мне помо́чь вам!” Нет, это сли́шком! Еди́нственное спасе́ние от банкро́тства и позо́ра – смерть э́того челове́ка!“That cursed bet,” murmured the old man clutching his head in despair… “Why didn’t the man die? He’s only forty years old. He will take away my last money, marry, enjoy life, gamble on the Exchange, and I will look on like an envious beggar and hear the same words from him every day: ‘I’m obliged to you for the happiness of my life. Allow me to help you!’ No, it’s too much! The only escape from bankruptcy and disgrace—is this man’s death.”

Проби́ло три часа́. Банкир прислу́шался: в до́ме все спа́ли, и только слы́шно было, как за о́кнами шуме́ли озя́бшие дере́вья. Стара́ясь не издава́ть ни зву́ка, он доста́л из несгора́емого шка́фа ключ от двери́, кото́рая не отворя́лась в продолже́ние пятна́дцати лет, наде́л пальто́ и вы́шел и́з дому.The clock had just struck three. The banker listened. In the house everyone was asleep, and one could hear only the frozen trees rustling outside the windows. Trying to make no sound, he took out of his fireproof safe the key of the door which had not been opened for fifteen years, put on his overcoat, and went out of the house.

В саду́ было темно́ и хо́лодно. Шёл дождь. Ре́зкий сыро́й ве́тер с во́ем носи́лся по все́му са́ду и не дава́л поко́я дере́вьям. Банкир напряга́л зре́ние, но не ви́дел ни земли́, ни бе́лых стат́уй, ни фли́геля, ни дере́вьев. Подойдя́ к тому́ ме́сту, где находи́лся фли́гель, он два ра́за окли́кнул сто́рожа. Отве́та не после́довало. Очеви́дно, сто́рож укры́лся от непого́ды и теперь спал где-нибудь на ку́хне или в оранжере́е.The garden was dark and cold. It was raining. A damp, penetrating wind howled in the garden and gave the trees no rest.  The banker strained his eyes, but could see neither the ground, nor the white statues, nor the garden cottage, nor the trees. Having reached the cottage, he called the watchman twice. There was no answer. Evidently the watchman had taken shelter from the bad weather and was now asleep somewhere in the kitchen or the greenhouse.

“Если у меня́ хва́тит ду́ха испо́лнить своё наме́рение, – поду́мал стари́к, – то подозре́ние пре́жде всего́ падёт на сто́рожа”. Он нащу́пал в потёмках ступе́ни и дверь и вошёл в пере́днюю фли́геля, зате́м о́щупью пробра́лся в небольшо́й коридо́р и зажёг спи́чку. Тут не́ было ни души́. Стоя́ла чья́-то крова́ть без посте́ли, да темне́ла в углу́ чугу́нная пе́чка. Печа́ти на две́ри, веду́щей в ко́мнату у́зника, бы́ли целы́.“If I have the courage to fulfill my intention,” thought the old man, “the suspicion will fall first of all on the watchman .” In the darkness he groped for the steps and the door and entered the hall of the cottage, then poked his way into a narrow passage and struck a match. Not a soul was there. Someone’s bed, with no bedclothes on it, stood there, and an iron stove loomed dark in the corner. The seals on the door that led into the prisoner’s room were unbroken.

Kогда́ поту́хла спи́чка, стари́к, дрожа́ от волне́ния, загляну́л в ма́ленькое окно́. В ко́мнате у́зника ту́скло горе́ла свеча́. Сам он сиде́л у стола́. Видны́ бы́ли то́лько его спина́, во́лосы на голове́ да ру́ки. На столе́, на дву́х кре́слах и на ковре́, во́зле стола́, лежа́ли раскры́тые кни́ги.When the match went out, the old man, trembling from agitation, peeped into the little window. In the prisoner’s room a candle was burning dimly. The prisoner himself sat by the table. Only his back, the hair on his head and his hands were visible. Open books were strewn about on the table, the two chairs, and on the rug near the table.

Прошло́ пять минут, и у́зник ни ра́зу не шевельну́лся. Пятнадцатилет́нее заключе́ние научи́ло его сиде́ть неподви́жно. Банкир постуча́л па́льцем в окно, и узник не отве́тил на э́тот стук ни одни́м движе́нием. Five minutes passed and the prisoner never once stirred. Fifteen years’ confinement had taught him to sit motionless. The banker tapped on the window with his finger, but the prisoner made no movement in reply.

Тогда банкир осторо́жно сорва́л с двери́ печа́ти и вложи́л ключ в замо́чную сква́жину. Заржа́вленный замо́к изда́л хри́плый звук, и дверь скри́пнула. Банкир ожида́л, что тотчас же послы́шится крик удивле́ния и шаги́, но прошло́ минуты три, и за две́рью было ти́хо по-пре́жнему. Он реши́лся войти́ в ко́мнату.Then the banker cautiously tore the seals from the door and put the key into the lock. The rusty lock gave a hoarse groan and the door creaked. The banker expected instantly to hear a cry of surprise and the sound of steps. Three minutes passed and it was as quiet inside as it had been before. He made up his mind to enter.

За столом неподви́жно сиде́л челове́к, не похо́жий на обыкнове́нных люде́й. Это был скеле́т, обтя́нутый ко́жею, с дли́нными жёсткими ку́дрями и с косма́той бородо́й. Цвет лица́ у него был жёлтый, с земли́стым отте́нком, щёки впа́лые, спина́ дли́нная и у́зкая, а рука́, кото́рою он подде́рживал свою́ волоса́тую го́лову, была так тонка́ и худа́, что на неё было жу́тко смотре́ть.Before the table sat a man, unlike an ordinary human being. It was a skeleton, with tight-drawn skin, with long curly hair and a shaggy beard. The color of his face was yellow, with an earthy shade; the cheeks were sunken, the back long and narrow, and the hand with which he supported his hairy head was so lean and thin that it was painful to look upon.

В волоса́х его уже серебри́лась седина́, и, гля́дя на ста́рчески измождённое лицо́, никто́ не пове́рил бы, что ему то́лько со́рок лет. Он спал… Пе́ред его склонённою голово́й на столе́ лежа́л лист бума́ги, на кото́ром было что́-то напи́сано ме́лким по́черком.His hair was already silvering with grey, and no one who glanced at the senile emaciation of the face would have believed that he was only forty years old. On the table, before his bent head, lay a sheet of paper on which something was written in a tiny hand.

“Жа́лкий челове́к! – поду́мал банкир. – Спит и, вероя́тно, ви́дит во сне миллио́ны! А сто́ит мне то́лько взять э́того полумертвеца́, бро́сить его на посте́ль, слегка́ придуши́ть поду́шкой, и са́мая добросо́вестная эксперти́за не найдёт зна́ков наси́льственной сме́рти. Одна́ко прочтём снача́ла, что он тут написа́л…”“Poor devil,” thought the banker, “he’s asleep and probably seeing millions in his dreams. I have only to take and throw this half-dead thing on the bed, smother him lightly with a pillow, and the most careful examination will find no trace of unnatural death. But, first, let us read what he has written here.”

Банкир взял со стола лист и прочёл сле́дующее: “За́втра в 12 часов дня я получа́ю свобо́ду и пра́во обще́ния с людьми́. Но, пре́жде чем оста́вить эту ко́мнату и уви́деть со́лнце, я счита́ю ну́жным сказа́ть вам не́сколько слов. По чи́стой со́вести и перед бо́гом, кото́рый ви́дит меня, заявля́ю вам, что я презира́ю и свобо́ду, и жизнь, и здоро́вье, и всё то, что в ва́ших кни́гах называ́ется бла́гами ми́ра.The banker took the sheet from the table and read the following: “Tomorrow at twelve o’clock, I shall obtain my freedom and the right to communicate with people. But before I leave this room and see the sun I think it necessary to say a few words to you. On my own clear conscience and before God who sees me I declare to you that I despise freedom, life, health, and all that your books call the blessings of the world.

Пятнадцать лет я внима́тельно изуча́л земну́ю жизнь. Пра́вда, я не ви́дел земли́ и люде́й, но в ваших книгах я пил арома́тное вино, пел пе́сни, гоня́лся в леса́х за оле́нями и ди́кими кабана́ми, любил же́нщин… Краса́вицы, возду́шные, как о́блако, со́зданные волшебство́м ваших гениа́льных поэ́тов, посеща́ли меня́ но́чью и шепта́ли мне чу́дные ска́зки, от кото́рых пьяне́ла моя голова́.“For fifteen years I have diligently studied earthly life. True, I saw neither the earth nor the people, but in your books I drank fragrant wine, sang songs, hunted deer and wild boar in the forests, loved women… And beautiful women, ethereal like clouds, created by the magic of your poets’ genius, visited me by night and whispered to me wonderful tales, which made my head drunken.

В ва́ших кни́гах я взбира́лся на верши́ны Эльбру́са и Монбла́на и ви́дел отту́да, как по утра́м восходи́ло со́лнце и как по вечера́м залива́ло оно не́бо, океа́н и го́рные верши́ны багря́ным зо́лотом; я ви́дел отту́да, как надо мной, рассека́я ту́чи, сверка́ли мо́лнии; я ви́дел зелёные леса́, поля́, ре́ки, озёра, города́, слы́шал пе́ние сире́н и игру́ пасту́шеских свире́лей, осяза́л кры́лья прекра́сных дья́волов, прилета́вших ко мне бесе́довать о бо́ге…In your books I climbed the summits of Elbrus and Mont Blanc and saw from there how the sun rose in the morning, and in the evening suffused the sky, the ocean and the mountain ridges with a purple gold. I saw from there how above me lightnings glimmered cleaving the clouds; I saw green forests, fields, rivers, lakes, cities; I heard the singing of Sirens, and the playing of the shepherds’ pipes; I touched the wings of beautiful demons who came flying to me to converse about God…

В ваших книгах я броса́лся в бездо́нные про́пасти, твори́л чудеса́, убива́л, сжига́л города́, пропове́довал но́вые рели́гии, завоёвывал це́лые ца́рства… Ваши книги да́ли мне му́дрость. Всё то, что века́ми создава́ла неутоми́мая челове́ческая мысль, сда́влено в моём че́репе в небольшо́й ком. Я знаю, что я у́мнее всех вас.In your books I cast myself into bottomless abysses, worked miracles, burned cities to the ground, preached new religions, conquered entire kingdoms… Your books gave me wisdom. All that unwearying human thought had created through the centuries is compressed to a little lump in my skull. I know that I am cleverer than you all.

И я презира́ю ваши книги, презира́ю все бла́га ми́ра и му́дрость. Всё ничто́жно, бре́нно, при́зрачно и обма́нчиво, как мира́ж. Пусть вы горды́, мудры́ и прекрасны́, но смерть сотрёт вас с лица́ земли́ наравне́ с подпо́льными мыша́ми, а пото́мство ва́ше, исто́рия, бессме́ртие ва́ших ге́ниев замёрзнут или сгоря́т вме́сте с земны́м ша́ром.And I despise your books, despise all worldly blessings and wisdom. Everything is void, frail, illusory and delusive like a mirage. Though you are proud and wise and beautiful, yet death will wipe you from the face of the earth like the mice underground; and your descendants, your history, and the immortality of your men of genius will freeze or burn down together with the terrestrial globe.

Вы обезу́мели и идёте не по той доро́ге. Ложь принима́ете вы за пра́вду и безобра́зие за красоту́. Вы удиви́лись бы, если бы всле́дствие каких-нибудь обстоя́тельств на я́блонях и апельси́нных дере́вьях вме́сто плодо́в вдруг вы́росли лягу́шки и яще́рицы или ро́зы ста́ли издава́ть за́пах вспоте́вшей ло́шади; так я удивля́юсь вам, променя́вшим не́бо на зе́млю. Я не хочу́ понима́ть вас.You are mad, and gone the wrong way. You take falsehood for truth and ugliness for beauty. You would be surprised if suddenly apple and orange trees should bear frogs and lizards instead of fruit, and if roses should begin to give out the odor of a sweating horse. So do I marvel at you, who have bartered heaven for earth. I do not want to understand you.

Чтоб показа́ть вам на де́ле презре́ние к тому́, чем живёте вы, я отка́зываюсь от двух миллионов, о кото́рых я когда́-то мечта́л, как о ра́е, и кото́рые теперь презира́ю. Чтобы лиши́ть себя́ пра́ва на них, я вы́йду отсю́да за пять часо́в до усло́вленного сро́ка и таки́м о́бразом нару́шу догово́р…”That I may show you in deed my contempt for that by which you live, I forfeit the two millions of which I once dreamed as of paradise, and which I now despise. That I may deprive myself of my right to them, I shall come out from here five minutes before the stipulated term, and thus shall violate the agreement.”

Прочита́в это, банкир положи́л лист на стол, поцелова́л стра́нного челове́ка в го́лову, запла́кал и вы́шел из фли́геля. Никогда́ в друго́е вре́мя, да́же по́сле си́льных про́игрышей на би́рже, он не чу́вствовал тако́го презре́ния к самому́ себе́, как теперь. Придя́ домо́й, он лёг в посте́ль, но волне́ние и слёзы до́лго не дава́ли ему усну́ть…When he had read, the banker put the paper on the table, kissed the head of the strange man, began to weep and exited the cottage. Never at any other time, not even after his terrible losses on the Exchange, had he felt such contempt for himself as now. Coming home, he lay down on his bed, but agitation and tears kept him a long time from falling asleep…

На друго́й день у́тром прибежа́ли бле́дные сторожа́ и сообщи́ли ему, что они ви́дели, как челове́к, живу́щий во фли́геле, проле́з че́рез окно в сад, пошёл к воро́там, зате́м куда́-то скры́лся. Вме́сте со слу́гами банкир тотчас же отпра́вился во фли́гель и удостове́рил бе́гство своего́ у́зника. Что́бы не возбужда́ть ли́шних то́лков, он взял со стола́ лист с отрече́нием и, верну́вшись к себе́, за́пер его в несгора́емый шкаф.The next morning the pale watchmen came running to him and informed him that they had seen the man who lived in the cottage climb through the window into the garden. He had gone to the gate and disappeared. The banker instantly went with his servants to the cottage and established the escape of his prisoner. To avoid unnecessary rumors he took the paper with the renunciation from the table and, on his return, locked it in a fireproof safe.

 

 

Вам понравился этот рассказ Чехова? Did you like this story by Chekhov?

Please consider making a donation to help me maintain the site.

screenshot-2016-10-22-at-3-19-54-pm